Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Смотрю

НЕРЕЦЕНЗИЯ. Музыкальный анализ "Звёздных войн"



Пролог

Как-то так получилось, что, когда всё человечество в едином порыве смотрело "Звёздные войны" Лукаса, я осталась в стороне от общего движения.
Не по идейным или каким-нибудь иным соображениям, а просто не сложилось.
Несколько дней назад мы с мужем решили заполнить этот пробел в нашем образовании и начали смотреть знаменитую эпопею.
Не могу не поделиться одним своим впечатлением.

*****

Посмотрели второй эпизод.
В первом "Имперский марш", который был основной темой эпизодов 4, 5 и 6, не прозвучал ни разу - и это понятно: он является темой Дарта Вейдера, а в первом эпизоде Вейдер ещё не появился.
Вернее, появился, но пока в виде девятилетнего мальчика, в котором ещё невозможно заподозрить куколку будущего всесильного и жестокого злодея (но и несчастнейшего человека в то же самое время).

Первые, ещё тихие и короткие, такты "Имперского марша" звучат, во втором эпизоде, когда выросший Энакин Скайуолкер впервые испытывает ненависть, найдя свою мать умирающей в стане похитивших её монстров.

И уже в полную силу марш звучит, когда он рассказывает Падме, что убил их всех - и мужчин, и женщин, и детей.
"Они, как животные, и я их ненавижу!" - кричит Энакин на фоне всё крепнущей мелодии марша.
Потому что это его мелодия, потому что он уже начал превращаться в Дарта Вейдера, а Дарт Вейдер и был Империей, на нём держалось её величие.

Потрясающее кино! Даже музыка участвует в развитии сюжета и помогает зрителям в более полном его осмыслении.






ОГЛАВЛЕНИЕ. ВСЯЧИНА. НЕРЕЦЕНЗИЯ.



Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1454728.html. Включена возможность комментариев, если вы залогинены в ЖЖ.
Смотрю

ТРАУРНОЕ. Александр Тиханович



В прошедший четверг мы ездили в Димону на концерт белорусских артистов.

В концерте приняли участие "Песняры" - вернее, то, что от них осталось, лидер группы "Сябры" Виталий Червонный и Ядвига Поплавская.

Знаете, я была настроена довольно скептически, но в процессе мой скепсис растаял: все пели замечательно, своими голосами, которые они, чудесным образом, сохранили несмотря на преклонный возраст, да и пели те песни, что мы все когда-то любили: "Алеся", "А я лягу-прилягу", "Вологда", "За полчаса до весны", "Беловежская пуща", "Косил Ясь канюшину".

А Ядвига Поплавская, которая в свои почти шестьдесят восемь лет выглядит так, словно бы время остановилось, спела бессмертные "Я у бабушки живу", "Завируха" и "Малиновка".
Она была лучше всех, держалась очень непринуждённо и естественно, очень по-дружески, по-человечески.
Я сравнивала её интеллигентный образ с тем, как выглядят российские звёзды тех же лет, и поражалась тому, насколько разрушенными смотрятся они и как прекрасно сумели сохранить себя белорусы.

Она сказала, что, к сожалению, Александр Тиханович лежит в больнице, поэтому и не смог принять участие в концерте, посвящённом очередной годовщине смерти Владимира Мулявина...

А сегодня пришло известие, что Александр Тиханович умер.
Кто бы мог подумать...

Бедная Ядвига!
Тяжело, когда уходит родной человек, ещё тяжелее, если с этим человеком были прожиты долгие счастливые годы.
Ушедшему уже всё равно. Мало того, ему, может быть, даже и повезло, что наступил конец - конец боли и страданиям, раз уж современная медицина пока не умеет их ослабить или прекратить полностью.
Плохо тем, кто остаётся.

Светлая память артисту.
Мои соболезнования его близким.







Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1454511.html. Включена возможность комментариев, если вы залогинены в ЖЖ.
Смотрю

МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН. Bessie Smith - Жизнь и смерть императрицы блюза



Величайшая в мире певица блюза,
которая никогда не перестанет петь —
Бесси Смит
1895-1937
(надпись на надгробном камне)

Джазовый мир положительно помешался на вокалистках. После громкого коммерческого успеха Дайаны Кролл последовал новый, еще более грандиозный бум вокруг Норы Джонс. Все крупнейшие http://www.livejournal.com/support/faqbrowse.bml?faqid=26лейблы старательно ищут все новых и новых вокалисток, способных повторить и превзойти достижения упомянутых выше певиц. Похоже, женщины своими тонкими каблучками протаптывают джазу изрядно заросшую сорными травами тропинку к настоящему коммерческому успеху.



Ажиотаж вокруг поющих джаз дам вполне закономерно вызывает желание вспомнить: а что же было до?.. И тогда в памяти всплывают десятка два имен отличных вокалисток последней четверти века, как говорится, хорошо известных в узких кругах, поскольку их успехи оставались всецело в рамках джазового сообщества и за его границы почти не выходили. За ними же, если продолжить ретроспективу, возвышаются титанические фигуры великих джазовых певиц: Эллы Фитцджеральд, Билли Холидей, Сары Воэн. Вклад этих вокалисток в историю джаза столь грандиозен, что мы сравнительно редко пытаемся всмотреться во времена еще более ранние, в первую четверть ушедшего ХХ века. А ведь и там были прекрасные певицы, среди которых, по крайней мере одна по масштабам своего таланта не уступала самым великим. Ее звали Бесси Смит, а еще она носила гордое прозвище — "императрица блюза".


Collapse )


Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1443768.html. Включена возможность комментариев, если вы залогинены в ЖЖ.
Смотрю

МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН. "Огонёк, огонёк, ты свети, свети мне..."



Сейчас российский канал "Время" крутит "Голубой огонёк" 1965 года.
Вот сию секунду поёт Муслим.



Я этот "Огонёк" очень хорошо помню, тем более приятно смотреть и слушать.
Покажу несколько номеров из него.

Collapse )

Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1387982.html. Включена возможность комментариев, если вы залогинены в ЖЖ.
Смотрю

МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН. В оркестровой яме ждали люди в штатском



Олег Дорман записал воспоминания дирижера Рудольфа Баршая

Рудольф Баршай

Рудольф Баршай. Фото: Валерия Генде-Роте / ИТАР-ТАСС


Collapse )

Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1373375.html. Включена возможность комментариев, если вы залогинены в ЖЖ.
Смотрю

ЖУРНАЛ "ИСРАГЕО". Музыкальные поздравления c Рош а-Шана


СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ ПО-ЕВРЕЙСКИ

Предлагаем подборку музыкальных поздравлений с Новым Еврейским годом.

Полностью здесь:

http://isrageo.wordpress.com/2013/09/03/pesni-o-glavnom5774/




Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1372305.html. Включена возможность комментариев, если вы залогинены в ЖЖ.
Смотрю

МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН. Омар Акрам





Афганец по происхождению, Омар Акрам родился и вырос в Нью-Йорке – его отец был дипломатом и представлял свою страну в ООН. В силу специфики профессии отца, Омар подолгу жил в разных странах мира. Не самая обычная биография дала этому человеку уникальный опыт – ему одинаково близки и понятны мир Запада и мир Востока. Этот опыт Омар старается воплощать в музыке. “Я стремлюсь делать музыку мультикультурной, не привязанной к какой-то определенной стране или культуре», — так излагает он свое творческое кредо.

Стилистически, для пианиста и композитора Омара Акрама, наиболее близкой оказалась музыка new age. Правда, в его варианте new age приобретает ощутимый этнический привкус, преимущественно ориентальный, но иногда проникают в его музыку и латинские, и иные мотивы. Эти особенности его творческой манеры проявились уже в первых двух альбомах, которые он издавал под именем Омар - "Opal Fire" и "Free as a Bird". Третий альбом, вновь выпущенный фирмой Real Music, но уже под полным именем музыканта, от этой линии не отошел. В "Secret Journey" Омар Акрам, как и в предыдущем проекте, плодотворно сотрудничает с Грегом Карукасом, взявшим на себя обязанности продюсера и звукоинженера. Помимо него в работе над альбом участвовал целый ряд музыкантов высокого класса.

Звуковую палитру альбома это сделало весьма разнообразной – помимо клавишных и акустического фортепьяно, звучат и флейта, и гитары, и много разнообразных этнических перкуссионных инструментов. Что же касается тематики пьес, то большинство из них так или иначе связано с темой путешествия – будь то странствия, овеянные романтикой Востока – "Caravan", "Gypsy Spirit", "Nomadic Rhapsody" или путешествия в мир чувств влюбленных сердец — "Passage of the Heart", "Whispers in the Moonlight".

Звучит весьма приятная музыка, Омар Акрам обращается к своим слушателям с ясным и позитивным посланием.

Collapse )

Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1362783.html. Включена возможность комментариев, если вы залогинены в ЖЖ.
Смотрю

МОЯ КНИЖНАЯ ПОЛКА. Асар Эппель, "Одинокая душа Семён" - продолжение


…Вот сидит Ева с Райкой Смыковой лет двенадцать назад на пустой кухне. Они в последнее время очень задружили, тем более что в их подростковых жизнях одновременно появились женские новости. Вот сидят они с Райкой Смыковой, самостоятельной и решительной, выросшей в другом мире, хотя и на той же травяной улице, сидят и секретничают. Вдруг Райка краснеет как-то и не своим голосом предлагает Еве кое на что поглядеть. Потом берет кусок оберточной бумаги, в которой Евин отец принес из лавки свечи, берет кусок этой грубой волокнистой бумаги, быстро складывает в продолговатый треугольник, задрав юбку садится на самый-самый уголок табуретки и на глазах тупо сосредоточившейся Евы засовывает странный треугольник куда-то меж покрытых гусиной кожей худых своих растопыренных ног…

С этого дня Ева начинает избегать Райку Смыкову, но уже через неделю осваивает манипуляции с оберточной бумагой, которые становятся тайным смыслом жизни и проклятием Евы. А с Райкой она старается не столкнуться на улице даже случайно…

В гостях было хорошо. Отец помалкивал, а Семен сообщал, что знаменитый человек Ферапонт Головатый, первым отдавший все свои сто тысяч государству, тоже вроде бы с тех же самых мест, чем Семен очень гордился, но на керосинщика это никакого впечатления не производило. То ли разговор о больших деньгах, по той или иной причине переходящих в руки государства, казался ему неуместным, то ли еще что-нибудь, но он этой новостью не заинтересовывался.

Когда все, бывало, поедят, Семен брал скрипку — он ведь приносил с собой скрипку! — и вставал, намереваясь поиграть.

Не будем бояться появления Семеновой скрипки — банального аксессуара в историях подобного рода. Ничего не поделаешь — Семен тоже играл на скрипке. Причем неумело и неуверенно, но играл. В основном — разные песни. Скрипка его откопалась в том же монастырьке среди недограбленного в свое время хлама. Откопалась вдруг скрипка, неизвестно кому принадлежавшая — может, регенту, а может, кому еще. Была она, конечно, не в порядке: что-то треснуло, что-то отклеилось, но Семен же недаром был модельщик — с фанерой и долбленым деревом работу знал, — он дал скрипке ремонт, и она, сперва дребезжавшая, заиграла, а Семен стал упражняться.

Семен играл, а Созильвовна тихо говорила:

— Ты, Евка, могла бы иметь принца или фотографа, но разве ты виновата, что не красила губы и не давала к себе притронуться?..

— Ти-и-ш-ша! — шипит Поля, а Семен играет…

Мы уже сказали, что Семенова эстетика охотнее избирала для неизощренных его чувств что получше. Семен не понимал, что своими инстинктивными пристрастиями, хотя и очень непривередливыми, разрушает свою безмятежность, как не знал и того, что в счастливой безмятежности находится. Взявшись когда-то за скрипку, он очень удивился возникновению звука: ведь это он, Семен, помог появиться этому звуку! Выучившись играть разные песни, Семен кроме факта звучания стал удивляться еще и факту мелодии, и тому, что он эту мелодию может сделать тихой и похожей на то, что возникает в нем от запаха потемневшей чарки, и позорно громкой, словно смех девок на меже, когда он повязывал порванную веревкообразную сухую резинку поверх шаровар, чтобы не упали.

Семен играл для своих родственников недолго и немного — песни две, а потом пора было уходить, потому что у Евиного отца был геморрой, и керосинщику предстоял мучительный процесс опорожнения, совершаемый над горшком с горячей водой.

Нужно было еще согреть воду на керосинке, потом остудить, потом подогреть на потом, прежде чем вечерняя жертва отчаянно застонет за занавеской в углу кухни, там, где доски пола неуместно и неудобно для ног покаты, — а что поделаешь, другого места нет, приходится упираться ступнями.

Семен с Евой уходили, а Ева на узкой, почти вертикальной лестнице, а потом, когда переходили улицу, а потом еще и дома вспоминала Семену разные примеры его неотесанного поведения в гостях.

Уже была в полном разгаре весна, даже, можно сказать, раннее лето. Семен пошел позавчера в отпуск и сидел дома у открытого окна и глядел на травяную улицу, которую видел во всем ее летнем блеске в общем-то впервые.

Ева с утра ушла на работу. Между прочим, два ее института оказались курсами для счетоводов, и по окончании их она в какой-то промартели сортировала квитанции — вероятно, липовые. Евино недообразование, к слову сказать, считалось на травяной улице невозможным простолюдинством, потому что второе поколение травяной улицы или вообще ничему не училось, или радовало своих родителей улучшением породы в высших учебных заведениях.

Итак, Семен сидел у окна и глядел на половину травяной улицы, слева, там, где колонка, отсекаемую от второй своей половины булыжным трактом, по краям которого к июлю образуется по щиколотку мягкой пыли. Справа улица утыкалась в бессмысленные угодья колхоза имени Сталина, почему-то существовавшего тут.

Противоположную от Семена сторону улицы занимали семь домов со своими семью дворами; на Семеновой стороне домов и дворов было шесть. Напротив — у самого левого дома — забор был глухой и хороший; у следующего — забора не было, зато росли березы, обводимые вокруг двора большим, но еще молодым тополем; дальше — у дома Дариванны, где «наверху» жили Евины родители, забор был тоже хороший, сплошной, но сейчас он был в виде нехорошем — некому было дать ему ремонт; дальше — снова стоял дом без забора; потом хороший дом с кованой прямой оградой вместо забора; потом — без забора — барак; а дальше отвратительное на вид жилье с поганым, сколоченным из горбыля штакетником, или, как говорили на травяной улице, «штахетами», на которых мелом было написано БОЛЯВЫЙ.

Вчера было воскресенье, и они с Евой ездили в гости в Малаховку, где Семен опозорил Еву, попросив добавки. Рассвирепевшая Ева за всю обратную дорогу не сказала ни слова, а поскольку к Еве уже пять дней все равно подходить было нельзя, Семен, не почитавши вслух перед сном отрывной календарь, так и заснул, давно уже привычный к телесному запаху Евиного нашатыря.

Сегодня Ева должна была еще пойти в баню, что делала, как известно, ежемесячно и всегда после того, как к ней нельзя было подходить. Она взяла с собой тазик, белье и поехала с работы на Ново-Алексеевскую, потому что ближайшая баня находилась именно там, возле кинотеатра «Диск».

Итак, Семен глядел на травяную улицу и видел траву, березы, небо над березами, белую козу возле кованого забора, взошедшую картошку на раскопанной уличной середке, верхушки яблонь за хорошим забором самого левого дома, людей в том же конце, подходивших к колонке и наполнявших ведра замечательной ее водой, холодной, шумящей и белой. Потом люди свои ведра уносили — некоторые женщины, чтобы не расплескать, медленно на коромыслах, прочие, если по одному ведру, покосившись набок, а если по два — осев и удлинив руки.

Была вторая половина дня. Коров, своей неуместностью несколько нарушавших Семеновы аналогии, с улицы увели, шел кое-какой народ, в глубине четвертого, считая слева, двора два здоровенных парня играли в летнюю уже игру «расшибалку», которая доживала первую неделю своего сезона, а их младший брат увеличительным стеклом что-то выжигал на стене.

…В эту пору дня выжигается хуже, чем с утра, — солнце слабое. Но все равно под увеличительным стеклом, словно осиянный, заселяется деталями кусок разогретой солнцем доски, когда-то давно крашенной жидкой краской за один раз, теперь обшарпанный, но все еще красноватый. Под наведенной линзой он сияюще освещается, становятся видны чешуйки краски в поперечных трещинах, заусенцы, на которых застряли или махрина, или прошлогодняя пушинка одуванчика, или нога косиножки, а то и совершенно целый, но сухой травяной комар. Отсветы от покачивающейся линзы ходят по этому миру туда-сюда, углубляя и уточняя его, а затем эти круглые отсветы равно распределяются в поле зрения — рука берет расстояние, и на сухом, как сухарь, поле доски появляется крошечное ослепительное солнце; через две секунды из блистающей точки вытекает тонюсенький дымок и пахнет — совсем недолго — разогретой краской. Хотите снова почувствовать этот запах? Подожгите спичкой краску на обычном карандаше… Но вот точечное солнце словно меркнет в дыму, и получается на доске выжженная точка, а на ней иногда — если передержать крошечный язычок пламени. Дыму становится больше, он теперь синее, и струйка его шире; но тут, не дрожа рукой, надо медленно повести крошечное солнце дальше и, если хватит терпения, что-нибудь написать на горячей, с виду паршивой и старой доске халупки или сарая на задах крайнего от церкви дома…

Еще видит Семен голубей на голубятне, и хотя его пока что сбивают с толку прямизна короткой травяной улицы, непривычный барак, кованый забор, неправильно одетые люди, колонка с замечательной водой, однако белая коза, однако угадываемая под рукой у мальчишки струйка дыма, одинокий пузатый человек, стоящий в свободное время на углу, сложа на верху своего округлого живота руки, — все это обременяет душу Семена не скажем что тоской, но одиночеством.

Как же так получилось, что он попал именно сюда, а между тем словно бы попал туда, хотя туда не попасть? И почему так получилось, что он попал почти туда? Почти…

Мимо окна проходит нежная старшеклассница, его соседка, направляясь к подруге в крайний справа дом с паршивым штакетником, и — сразу же — из дома напротив появляется мальчик с голубым аккордеоном и пренебрежительно принимается играть песню «Темная ночь». Воодушевленный знакомой музыкой, Семен берет свою скрипку и, встав у открытого окна, начинает подыгрывать мальчику с голубым аккордеоном. Услыхав благородные звуки, каких никогда на травяной улице не слыхали, удивленный и уязвленный мальчик замирает, потом сдавливает растянутые мехи, отчего из выпускного клапана и прорванного уголка мехов шумно выходит воздух, и уходит в дом — потому что он очень самолюбивый мальчик.

А Семен, с самолюбием дела не имевший, играет еще два куплета, а потом начинает играть «Марш Буденного». Он не замечает, что травяная улица быстро преображается, ибо сроду не видала и не слыхала, чтобы человек стоял в окне и играл на скрипке.

Люди, какие были, как бы расходятся по домам или просто куда-то деваются, игравшие в «расшибалку» садятся в глубине своего двора на лавочку, и всё вокруг словно бы конфузится, словно бы испытывает неловкость за такое нелепое поведение человека. В домах за занавесками, поворотясь ухом к окну, стоят женщины и удивляются: вот как успела эта Ева — он еще и на скрипке играет, но дурак есть дурак, стоит у открытого окна и играет.

Семен доигрывает «Марш Буденного», а потом начинает свою самую любимую, которую играет очень редко, потому что песня эта невыносима, нестерпима даже для его безмятежного сердца. Он начинает, и песня получается как никогда хорошо-хорошо. Как раз из-за угла дома появляется собравшаяся куда-то, похожая на артистку Татьяна Туркина. Она останавливается перед стоящим в окне Семеном и спрашивает:

— Что это вы играете, такое приятное?

— «Ой-ой, купите папиросы!» — говорит Семен и, глядя в красивые глаза Татьяны Туркиной, добавляет: — Песню такую одну…

А песня эта, такая одна, захватывает Семена настолько, что горло ему вдруг стискивает страшная сила, а ровная линия домов перед глазами изламывается, земля под домами вздувается горой, и наверху этой горы из материализовавшейся струйки дыма вот-вот возникнет церковь. Вот-вот и домики столпятся по склону, березы исчезнут, а домики побуреют, а воротца их посереют, а пузатый человек, стоящий на углу, вытянется в черного, бородатого и тощего.

«Поглядите — ноги мои босы…» — играет Семен, и возникшее видение чуть-чуть тускнеет, потому что здравый смысл Семена быстро учитывает требования великого артиста, желавшего, чтобы все было взаправду; и Семен, уже изъездивший смычком свою невинную душу, зачем-то скидывает, продолжая играть, обутку и продолжает играть босиком, и на снова определившейся горе возникает не только церковь, но — Господи! — и крайний дом, крайний дом ну, господи Боже ты мой! ну, Боже ты мой! — ну ждут же, ждут же, давно его ждут! И стоит босиком, и играет: поглядите — ноги мои босы — Господи Боже ты мой…

Татьяна Туркина, положив со стороны улицы руки на подоконник, слушает, закрыв прекрасные глаза, а со стороны колхоза имени Сталина на улицу входит усталая после бани Ева.

Она видит у своего окна Татьяну Туркину, она видит стоящего в проеме этого окна и не замечающего ничего в своем визионерском забытьи Семена. Ева идет с тазиком из бани. Ева уже понимает, какую глупость делает этот идиот, играя в открытом окне на всю улицу; и дело даже не в этой цыпе-дрипе из наркомата, хотя и в ней тоже дело. Ева переходит травяную улицу напротив своего дома… Ой-ой, купите папиросы, подходи, солдаты и матросы… Ева не солдат и не матрос, но она подходит к своему дому, всходит на крыльцо… Ой, купите, не жалейте, сироту меня согрейте… Ева, неповоротливо протискиваясь с банной котомкой и эмалированным тазом, входит в дверь за спиной Семена…

— Здравствуй, Ева! Спасибо, Семен. До свидания! — говорит Татьяна, и голова ее исчезает за подоконником, где в то же мгновение улетает с дымом гора, так и не заклятая Семеном остаться стоять и стоять.

— Почему это? — говорит Ева, увидев, что Семен стоит босиком возле своих полботинок. Водичка под ее кожей то сереет, то буреет. — Босый перед всей улицей? — шепчет она скомканным горлом. — Зачем? — Потом берет с трельяжа кусок бесценной канифоли и, когда он разлетается у ног Семена в сахарные брызги, говорит, хрипя:

— И такое габдо мы пустили в дом! Уходи отсюда вон!

И вот Семен видит, как за Евой захлопывается дверь, но, потрясенный ее словами, за ней не идет, а начинает собирать с пола сахарные брызги и желтоватые крошки в пустую коробочку из-под гуталина. Потом искать становится труднее, начинаются сумерки, и Семен на спичке сплавляет в коробочке янтарную слезу; затем, опомнившись, отправляется к родителям «наверх», но там двери заперты, и вода у дверей кем-то принесена, и он идет по траве обратно, и он — уходи отсюда вон! — не знает, что делать, и ложится лицом вниз — уходи отсюда вон! — а диван клеенчатый и скользкий — уходи! куда уходить?.. И он не знает, что делать со своей обидой — вон! — потому что, потому что это первая его обида — они пустили в дом! — а что такое первая обида, знают все, кроме него, а он узнал только что — уходи отсюда! как это? — он же вот-вот и превратил бы травяную улицу в горбатую гору с домиками, а теперь — уходи отсюда! — он бы оставил эту гору стоять… стоять… стоять… и крайний от церкви дом, где его давно ждут… И он начинает плакать в этих сумерках. Плакать он начинает, вот что. Плачет наш Семен, плачет наш Семенчик. Не плачь, Семенчик, а то коза забодает! Забодает коза тебя, Семенчик, мальчик мой…

И не знает он, что сиротский плач его, его непоправимая наивность и ненужность, его чудеса в коробочке, его красоты без безобразного, его смычок — кривая сабля народа, которая не только не способна с широких плеч отсечь башку татарину, но за пару тысячелетий так и не смогла перепилить свои жалкие скрипочки, всегда останавливаясь на первом же стоне своей жертвы, недоубивая ее, зато истязая и доводя до плача; не знает он, что сиротский плач его уже остановлен в пространстве и во времени, зафиксированы банальные скрипачи, химерические невесты и травяные улицы. Не знает он о сиротских плачах полубанального творца этих чудес, о котором здесь, на здешней травяной улице, никто даже слыхом не слыхивал, а услышит разве что когда-нибудь только мальчик с голубым аккордеоном и то, если не помрет в своих больницах и не зачитается химерами из жития Ферапонта Головатого; не знает он, что этот художник уже исторг из себя все, что неисторжимо и нерасторжимо, плюс себя самого и его самого, и по-сиротски плакал этот художник, каждый раз плакал и не мог наплакаться, пока не уложил на травяной улице меж домов покойника, и тогда сразу же отрыдал по всему. А Семен наш плачет и не знает, что покойник уже провиден, проречен художником, победоносно шлифующим эспланады черт его знает где.




ОГЛАВЛЕНИЕ. МОЯ КНИЖНАЯ ПОЛКА.

Смотрю

МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН. История артиста. Пётр Лещенко. Продолжение 3


Фаина БЛАГОДАРОВА
Отрывок из книги «...Ни Эллина, ни Иудея...»


Мы шли, разглядывая афиши и вывески, написанные на немецком языке. Так мы блуждали до вечера, пока не увидели в одном из окон людей, одетых в русские рубашки. Когда мы открыли дверь этого заведения, то услышали русскую музыку. Мы решили войти. В дверях нас встретил швейцар и спросил что-то по-румынски. Мы ответили ему по-немецки, что хотели бы поужинать и послушать русскую музыку. Уловив в нашем немецком легкий русский акцент, он заговорил с нами по-русски, объявив, что мы находимся в русском ресторане, хозяин которого знаменитый русский певец Петр Лещенко.

Collapse )

Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1262076.html. Включена возможность комментариев, если вы залогинены в ЖЖ.